«Я живу здесь. Но Украина — тоже ведь моя?»: почему Украина может потерять детей украинских беженцев и чему учит Израиль

Только 19% украинских беженцев говорят, что точно планируют вернуться, но для Украины ещё тревожнее настроения их детей. НАновости разбирают, почему израильский Birthright (Таглит) заинтересовал OECD как возможная модель для Украины и почему «не вернулся» ещё не обязательно означает «потерян».

В начале полномасштабной российской агрессии вопрос казался временным: когда украинские беженцы вернутся домой? Спустя четыре с половиной года сам вопрос приходится менять. Миллионы людей по-прежнему находятся за пределами Украины, но «временно» за это время успело превратиться в работу, школу, новый язык, друзей детей, банковские счета, профессиональные связи и планы на несколько лет вперёд.

Для автора НАновости Виктории Кацман эта тема находится на пересечении двух историй, к которым она сама биографически принадлежит. Виктория родом из Украины и является частью еврейской диаспоры, поэтому сравнение украинской ситуации с израильской здесь не внешний академический пример. Это попытка понять, что происходит с национальной связью, когда человек физически живёт уже в другой стране — и почему Израиль десятилетиями вкладывает деньги не только в тех, кто делает алию, но и в тех, кто может никогда не переехать сюда.

При подготовке этого материала НАновости сопоставили последнюю волну исследования Центра экономической стратегии, доклад OECD о возвращении и реинтеграции украинцев, действующие украинские проекты для граждан за рубежом и израильские механизмы Birthright, Masa и Israeli Houses. И после такого сравнения проблема выглядит уже иначе: Украина может потерять не только часть сегодняшних беженцев. Гораздо серьёзнее риск потерять их детей.

19% точно вернутся. Но это только половина истории

Центр экономической стратегии оценивает число украинцев, находящихся за рубежом вследствие полномасштабной войны, примерно в 5,6 млн человек на конец 2025 года. Из них около 4,3 млн находятся в западных странах.

Здесь важно не смешивать разные цифры. Украинские власти используют и более широкие оценки числа украинцев за границей — около восьми миллионов. НАновости уже разбирали, откуда появляется эта цифра и почему она отличается от статистики военных беженцев. CES считает прежде всего перемещение, связанное с войной, тогда как политическое понятие «украинцы за рубежом» значительно шире.

Но главная цифра исследования CES — даже не 5,6 млн.

В ноябре 2022 года 50% опрошенных украинских беженцев отвечали, что точно собираются вернуться. В мае 2023-го таких было 41%, в январе 2024-го — 26%, в декабре 2024-го — 20%, а в январе 2026-го — 19%.

Это не означает, что «81% уже отказались возвращаться», как легко было бы написать ради громкого заголовка. Ещё 24% говорят, что скорее планируют вернуться. В сумме возвращение сегодня рассматривают 43%, 20% пока не определились, а 36% скорее или точно не планируют возвращение.

То есть процесс пока не закончился. Но он уже перестал быть тем массовым ожиданием возвращения, каким был весной и осенью 2022 года.

И время здесь работает совершенно материально.

Ребёнку, который уехал в шесть лет, сегодня уже десять

Можно сколько угодно говорить о патриотизме, но четыре года для взрослого и четыре года для ребёнка — разные отрезки жизни.

Человек, который уехал из Киева в 35 лет, прожил почти всю сознательную биографию в Украине. Он помнит университет, работу, собственный район, семейные праздники, друзей, привычные улицы. Украина для него существует без дополнительных государственных программ.

А теперь возьмём ребёнка, которому весной 2022 года было шесть.

Сегодня ему десять. Немецкая, польская или чешская школа для него уже не «временная школа». Там проходят его детство, дружба, язык, первые самостоятельные отношения с миром.

В 2032 году ему будет шестнадцать. Если он всё это время проживёт в Германии, Польше или Чехии, то большая часть его сознательной жизни пройдёт уже за пределами Украины.

Именно поэтому одна цифра в исследовании CES выглядит тревожнее статистики взрослых.

47% родителей украинских детей за рубежом считают, что их ребёнок скорее или точно не вернётся в Украину. Вернутся, по оценке родителей, 32%. Ещё 21% не знают.

Это не прямой опрос детей и не пророчество. Родитель может ошибаться, решение семьи может измениться, война может закончиться, обстоятельства тоже поменяются.

Но есть ещё одна деталь.

Среди детей, которые продолжают учиться только в украинской школе, более половины, по оценке родителей, ориентированы на возвращение. Среди тех, кто ходит только в зарубежную среднюю школу и больше не включён в украинскую образовательную систему, уже 57% скорее или точно остаются за границей.

Связь между страной и ребёнком здесь становится не красивым культурным понятием. Её уже можно увидеть в цифрах.

Беженец постепенно становится эмигрантом, а его ребёнок — диаспорой

11 августа 2026 глава правления Украинской издательской ассоциации Артём Биденко поднял эту проблему в колонке NV. Он сравнил опыт Польши, Канады, Армении, Ирландии и Израиля и напомнил важную мысль социолога Роджерса Брубейкера: диаспора не существует сама собой только потому, что миллионы людей одного происхождения оказались за границей. Её связь приходится воспроизводить.

С этой отправной точкой трудно спорить. Но, на наш взгляд, украинская проблема уже требует ещё одного разделения.

Женщина из Харькова, которая уехала в Варшаву в марте 2022 года и всё ещё рассчитывает вернуться домой, — это одна государственная задача.

Её сын, который заканчивает польскую школу и выбирает университет, — уже другая.

А ребёнок этого сына, который однажды родится в Польше, — третья.

Нельзя работать со всеми тремя одной программой «возвращайтесь домой».

Первой нужны безопасность, жильё, работа, медицинская система, школа для детей и понятные правила жизни после возвращения. Второму нужно не потерять собственную связь с Украиной. А для третьего поколения государству придётся создавать уже классическую инфраструктуру диаспоры — язык, культуру, образовательные программы, поездки, сообщества, профессиональные сети и реальное присутствие Украины в его жизни.

Вот здесь израильский опыт становится особенно интересным.

Израиль не требует от каждого еврея за границей немедленно сделать алию

Когда в Украине говорят об израильском опыте, разговор очень быстро сводится к репатриации: Закон о возвращении, Сохнут, корзина абсорбции, ульпан, помощь новым репатриантам.

Это важная часть системы, и НАновости уже подробно рассказывали, почему Украина изучает израильский опыт объединения граждан и репатриации.

Но есть другая половина израильской модели, которая для современной Украины может оказаться даже полезнее.

Израиль работает с человеком до того, как тот решил репатриироваться. Иногда — задолго до такого решения. Иногда — прекрасно понимая, что никакой алии вообще может не произойти.

Здесь появляется принцип, на котором фактически построена значительная часть отношений Израиля с еврейской диаспорой:

жить за пределами Израиля и быть потерянным для Израиля — не одно и то же.

Это принципиальная разница.

Зачем Израилю платить за десять дней молодого американца в стране

Birthright Israel, известный также как «Таглит», появился в 1999 году. Программа организует примерно десятидневные поездки в Израиль для молодых евреев диаспоры, в основном в возрасте от 18 до 26 лет.

Участники знакомятся со страной, историей и культурой, общаются с израильскими ровесниками. По данным самого Birthright, через программу прошли уже более 900 тысяч молодых людей.

Но главное для нашего разговора не количество.

Участник после этих десяти дней не обязан сделать алию. Он может вернуться в Нью-Йорк, Торонто, Львов или Париж и прожить там всю жизнь.

Если оценивать программу только по числу новых жителей Израиля, возникает резонный вопрос: зачем государству, благотворителям и еврейским организациям вообще вкладываться в его поездку?

Ответ появляется, если считать не только репатриантов.

После поездки Израиль для этого человека перестаёт быть абстрактным государством из семейных рассказов. У него появляются конкретные места, люди, знакомые, личные воспоминания. Возникает собственный опыт страны — уже не у дедушки, родителей или раввина, а у него самого.

Birthright создаёт первую ступень.

Masa Israel Journey предлагает следующую: месяцы учёбы, стажировок, волонтёрства и профессиональных программ в Израиле.

Israeli Houses в городах с крупными израильскими и еврейскими общинами поддерживают ещё один тип связи — язык, праздники, культурную жизнь, встречи и одновременно консультации для тех, кто когда-нибудь всё же захочет вернуться.

Получается не кнопка «репатриироваться / не репатриироваться», а лестница.

Именно эту деталь часто упускают, когда советуют Украине «взять опыт Израиля».

OECD фактически предложила Украине собственный вариант Birthright

Самое интересное обнаруживается в докладе OECD Ukraine’s Strategic Response to the Displacement Crisis: Return, Reintegrate, Reconnect, опубликованном в марте 2026 года.

Организация отдельно разобрала израильские инструменты — Israeli Houses, Birthright, Masa, корзину абсорбции и центры интеграции.

А после описания Birthright сделала уже прямой вывод для Украины.

По оценке OECD, украинская адаптация такой модели могла бы работать с молодыми людьми, перемещёнными за границу: предлагать им короткие субсидируемые поездки, соединяющие культуру, образование и знакомство с профессиональными возможностями Украины. Цель — поддерживать связь со страной во время вынужденной эмиграции и сохранять возможность возвращения позднее, когда это позволят обстоятельства.

То есть вопрос «а нужен ли Украине собственный Таглит?» уже перестал быть публицистической фантазией.

На международном экспертном уровне такая модель фактически предложена.

И здесь, на наш взгляд, начинается наиболее интересная часть разговора для Украины.

Как мог бы выглядеть украинский Birthright — и чего в нём быть не должно

Копировать десятидневную израильскую поездку буквально было бы бессмысленно.

Украине нужен свой продукт и своя логика.

Это точно не должен быть патриотический лагерь, где подростку из Берлина десять дней объясняют, почему он обязан вернуться на историческую родину. Подобная программа скорее добьётся противоположного эффекта.

Не должна это быть и обычная туристическая экскурсия: Киев, Львов, ресторан, вышиванка, фотография и самолёт домой.

Если брать израильский принцип, молодому человеку нужно дать собственную Украину, а не родительские воспоминания о ней.

История семьи и современный Киев. Университеты и технологические компании. Майдан и российская агрессия. Голодомор и Бабий Яр. Украинская музыка и современное искусство. Волонтёрские проекты. Стартапы. Встречи с ровесниками, предпринимателями, ветеранами, исследователями.

Когда безопасность позволит — не только Киев и Львов. Одесса, Днепр, Харьков и другие города нужны именно потому, что Украина не должна превращаться для второго поколения исключительно в музей происхождения семьи.

Для молодых взрослых следующим уровнем могли бы стать месячные и семестровые стажировки в украинских компаниях, университетах, общественных проектах.

И главное — государству не нужно требовать от участника обещания переехать.

Задача гораздо реалистичнее:

чтобы для двадцатилетнего жителя Берлина Украина не осталась страной, откуда когда-то приехала мама.

Украина уже начала строить связь. Поэтому вопрос теперь сложнее

Было бы легко написать, что Украина ничего не делает и должна срочно научиться у Израиля. Но это уже неправда.

15 апреля 2026 года в Берлине заработал первый европейский Unity Hub. К середине июня через него прошли более двух тысяч посетителей. Затем такой центр появился в Стокгольме.

Украинские власти изначально закладывают в эту сеть две функции. Первая — дать человеку достоверную информацию о возможном возвращении. Вторая — поддерживать его связь с Украиной, пока он находится за границей.

В июне появилась ещё одна часть этой инфраструктуры — цифровая платформа «Додому». НАновости подробно разбирали, как устроен проект «Додому» и почему его логика уже ближе к работе Израиля с диаспорой, чем к простой кампании «возвращайтесь».

Это важное изменение государственной позиции.

Украина постепенно перестаёт относиться к человеку за границей исключительно как к гражданину, которого необходимо уговорить купить обратный билет.

Но пока большинство инструментов всё равно построены вокруг взрослого первого поколения: работа, документы, жильё, социальные услуги, возвращение, реинтеграция.

А где инструмент для его десятилетнего ребёнка?

Вот здесь система пока значительно слабее.

НАновости — Новости Израиля: считать надо не только обратные билеты

В Израиле этот вопрос хорошо знаком.

Государство и еврейские организации давно измеряют успех работы с диаспорой не только количеством людей, которые приземлились в аэропорту Бен-Гурион с документами нового репатрианта.

Связь может принимать десятки форм.

Человек живёт в США, но учит ребёнка ивриту. Приезжает в Израиль. Учится здесь семестр. Инвестирует в израильский стартап. Работает с университетом. Жертвует деньги организации. Участвует в политической дискуссии вокруг Израиля. Отправляет сюда детей. Через десять лет решает сделать алию — или не решает.

С точки зрения простой миграционной статистики этот человек не вернулся.

С точки зрения национальной сети он не потерян.

НАновости — Новости Израиля считают, что именно это различие сегодня особенно важно перенести в украинский разговор.

Потому что если единственным показателем успеха Киева останется число людей, физически вернувшихся через границу, государство заранее запишет миллионы потенциально связанных с Украиной людей в демографический убыток.

Украина может получить глобальную сеть вместо одного только демографического поражения

По сценарным расчётам CES, за рубежом могут в итоге остаться примерно от 2,1 до 3 млн сегодняшних украинских беженцев. Средний сценарий — около 2,7 млн.

Для украинской демографии и экономики это тяжёлый удар. Центр оценивает потенциальные ежегодные потери ВВП из-за неполного возвращения вынужденно уехавших в широком диапазоне от 2% до 9,5%, в зависимости от сценария и методики.

Эту проблему нельзя спрятать под красивой фразой «диаспора тоже ресурс». Украине действительно нужны люди внутри страны: работники, предприниматели, врачи, инженеры, учителя, родители будущих детей.

Но между двумя крайностями — «все обязаны вернуться» и «ничего страшного, пусть становятся диаспорой» — существует третья модель.

Возвращать максимально возможное количество людей.

И одновременно не терять тех, кто не вернулся.

Украинец в Торонто может инвестировать в украинский бизнес. Исследователь в Берлине — создавать совместные проекты с украинским университетом. Предприниматель в Тель-Авиве — связывать два рынка. Человек с украинскими корнями в Вашингтоне — влиять на отношение к Украине в профессиональной и политической среде.

А его ребёнок может однажды приехать в Украину не потому, что родители заставили, а потому, что у него уже есть собственная связь с этой страной.

Это разные формы капитала. И Украине нужны обе.

Но Израиль нельзя просто скопировать

На этом месте особенно легко попасть в ловушку красивой аналогии.

Украина — не Израиль.

Еврейская диаспора существовала столетиями до создания современного Государства Израиль. Само государство строилось в том числе вокруг идеи алии, а Закон о возвращении закрепил особые отношения между Израилем и евреями мира.

Сегодняшние украинские беженцы находятся в другой ситуации.

Большинство сами родились и выросли в Украине. Там остались родители, друзья, квартиры, документы, профессиональные связи, семейные могилы, школы и улицы, которые они помнят сами, а не из рассказов предков.

Именно поэтому механически переносить Закон о возвращении, Birthright или структуры Сохнута бессмысленно.

Но можно перенести принцип.

Связь нельзя начинать восстанавливать через двадцать лет. Её нужно поддерживать сегодня, пока она ещё существует.

Израильский опыт в этом смысле не инструкция. Это доказательство того, что между эмиграцией и окончательной потерей человека существует огромная территория государственной политики.

Самая трудная конкуренция Украины происходит не с Германией, а с нормальной жизнью

В колонке NV Артём Биденко называет украинцев, живущих за границей, своеобразным аудитом государства.

Мы бы сформулировали немного иначе.

Каждая семья действительно ежедневно сравнивает две системы — но делает это не как политолог.

Сколько ждать врача. Как разговаривает школьная администрация. Можно ли решить вопрос онлайн. Что происходит после обращения в муниципалитет. Сколько зарабатывает человек. Насколько безопасен его район. Что будет с ребёнком через пять лет. Можно ли доверять суду и государственному институту.

А потом складывает всё это в одно решение: ехать назад или нет.

Исследование CES показывает, что война и безопасность остаются главным барьером. Но рядом стоят уже совсем мирные причины: качество жизни, работа, перспектива детей, адаптация к стране пребывания, верховенство права, коррупция.

Поэтому рекламная кампания не вернёт украинцев.

Возвращать их будет Украина, в которой снова разумно строить жизнь.

А если они всё-таки не вернутся?

Вот здесь государству понадобится второй ответ.

Не обвинить.

Не вычеркнуть.

Не вспоминать о человеке только тогда, когда понадобились деньги диаспоры, подписи под петицией или политическое лобби.

Сохранять связь постоянно — когда от него ничего не нужно.

И в этом украинскому государству действительно есть чему учиться у Израиля.

Не в способности однажды привезти человека домой.

В способности десятилетиями держать дверь открытой.

Ребёнок, который уехал из Украины шестилетним в 2022 году, сегодня уже десятилетний. Через шесть лет он будет выбирать, где получать профессию. Ещё через десять — где работать, где создавать семью и какой язык станет первым языком его собственных детей.

Вопрос поэтому уже не только в том, сколько миллионов украинцев вернётся после войны.

Гораздо труднее другой:

сможет ли Украина сделать так, чтобы человек, выросший в Берлине, Варшаве, Торонто или Тель-Авиве, через двадцать лет всё ещё мог сказать: «Я живу здесь. Но Украина — тоже моя»?