Не дать террору стать стратегией: чему Украина может научиться у Израиля после российских ударов

В конце сентября Украина сообщила о возвращении территорий на севере Донецкой области и срыве российского продвижения в направлении Славянска и Краматорска. Практически одновременно россия усилила удары по украинскому тылу — энергетике, логистике, промышленности, школам, портам, дата-центрам и мостам. Получилась война двух совершенно разных скоростей: пока армия пытается остановить противника на фронте, российские ракеты и беспилотники пытаются остановить обычную жизнь в сотнях километров от линии боёв.

Автор: Виктория Кацман

Именно с этого начинает свою колонку от 5 октября 2026 политический обозреватель Александр Радчук. В материале «Не дати терору стати стратегією: як Україні зменшити ефект російських атак» он предлагает считать результат атаки не только в разрушенных квадратных метрах. Если после удара по мосту останавливаются маршруты, после повреждения энергетики пропадает связь, а после каждой тревоги город на долгие часы выпадает из нормальной жизни, противник получает эффект значительно больший, чем физическое уничтожение одного объекта.

Для Украины это уже не теоретический разговор о «стойкости общества». Это вопрос о том, сколько власти над городом получает российская ракета после того, как она уже взорвалась.

Фронт может удержаться, а город — остановиться

Радчук обращает внимание на неприятный для любой воюющей страны парадокс. Военная операция противника может провалиться на фронте, но давление на общество всё равно продолжится через тыл. В начале октября российский удар, например, повредил Южный мост в Киеве, а сама структура атак всё заметнее затрагивает нормальную работу крупных городов.

В колонке приводится и заявление Владимира Зеленского о том, что, по данным украинской разведки, путин ещё в сентябре дал российским военным установку действовать при атаках «без правил». Сам Радчук здесь делает важную оговорку: независимо подтвердить существование такого приказа невозможно. Зато тенденция к ударам по гражданской и критической инфраструктуре видна без подобных заявлений.

Точно так же стоит разделять политический и юридический язык. Выражение «государственный террор» понятно как описание метода давления, однако международное гуманитарное право не строит квалификацию войны вокруг одного универсального термина «государственный терроризм». Там действуют гораздо конкретнее сформулированные нормы: стороны обязаны различать гражданские и военные цели, а умышленные атаки на гражданское население могут составлять военные преступления.

Эта точность ничего не смягчает. Она просто позволяет не заменять право лозунгом.

Когда мишенью становится человек, который даже не был рядом

В исследованиях терроризма, к которым обращается Радчук, физическая атака рассматривается ещё и как сообщение гораздо более широкой аудитории. Он приводит работу Эндрю Кидда и Барбары Уолтер о стратегиях терроризма, а также исследования Роберта Пейпа и Макса Абрамса.

Механизм хорошо понятен на примере обычного городского моста. Водители, находившиеся там во время удара, — непосредственные жертвы и свидетели. Но последствия расходятся намного дальше: десятки тысяч людей ищут новые маршруты, перегружается соседняя дорожная сеть, опаздывает общественный транспорт, предприятия корректируют логистику. Ещё больше людей просто смотрят видео разрушения и начинают мысленно примерять следующую атаку на собственную дорогу на работу, дом или школу ребёнка.

Так работает истощение. Не обязательно убедить человека, что противник победил сегодня. Достаточно постепенно создать ощущение, что цена сопротивления завтра будет ещё выше.

Но эта стратегия имеет предел. Радчук приводит исследование Абрамса, в котором анализировались политические цели организаций, отнесённых Государственным департаментом США к террористическим. Наихудшие результаты показывали как раз те, кто делал основной мишенью гражданское население: вместо требования уступок внутри атакуемого общества часто происходила консолидация.

Украина за годы большой войны видела эту реакцию неоднократно. Но было бы ошибкой из этого заключить, что российские атаки «не работают». Они убивают людей, уничтожают имущество, изматывают семьи, бьют по экономике и вынуждают государство расходовать огромные ресурсы на защиту и восстановление. Вопрос в другом: можно ли не позволить тактическому разрушению превратиться ещё и в политический результат.

Израиль здесь интересен не своей «привычкой к ракетам»

Именно в этой части сравнение с Израилем становится полезным — и одновременно требует осторожности.

В Украине фраза «Израиль тоже живёт под ракетами» иногда звучит так, будто речь идёт почти о национальной психологической особенности: прозвучала сирена, люди сходили в укрытие, а через пять минут снова пьют кофе. В действительности за этой внешней картинкой находится довольно жёсткая система правил, которая решает, где жизнь действительно может продолжаться, а где её необходимо ограничить.

Ключевое понятие для израильтянина — Пикуд ха-Ореф, Командование тыла ЦАХАЛа. Для читателя в Украине стоит пояснить: это военная структура, которая во время ракетной и других чрезвычайных угроз определяет правила для гражданского населения — от работы учебных заведений и предприятий до допустимых собраний и требований к защищённым помещениям.

Причём Израиль далеко не всегда живёт в одном режиме от Кирьят-Шмоны до Эйлата. Ограничения могут различаться по районам в зависимости от характера угрозы и времени, необходимого для достижения укрытия. Обстановка изменилась — инструкции могут быть пересмотрены. При новом ухудшении ситуация разворачивается обратно.

И вот эта способность быстро переходить между режимами куда важнее красивой истории про открытое после обстрела кафе.

Смысл заключается не в том, чтобы показать противнику бесстрашие. Задача намного прозаичнее: там, где опасно, люди должны выполнять ограничения; там, где их можно безопасно ослабить, город не должен оставаться выключенным просто по инерции. Радчук именно так описывает израильский принцип «возвращения к рутине»: транспорт восстанавливается, бизнес работает там, где позволяют условия безопасности, последствия атаки убираются, а школы и предприятия действуют согласно конкретному уровню угрозы.

У этой «рутины» есть цена, которую теперь хорошо знают и в Израиле

25 сентября 2026 года российский беспилотник ударил по жилому дому в Печерском районе Киева. В своей квартире погиб 14-летний гражданин Украины и Израиля Даниэль Уманский, его мать была ранена, младший брат выжил.

Эта история важна здесь не для эмоциональной вставки. Она показывает, что именно защищает вся система «возвращения к нормальной жизни».

Утром перед ударом Даниэль сидел в комнате и делал школьную работу о Владимире Мономахе. Он писал о помощи слабому, ответственности и уважении к другим людям. Закончить задание не успел. НАновости подробно восстановили его историю в материале «Последняя „домашка“ 14-летнего Даниэля Уманского».

Для израильского читателя здесь не требуется объяснять саму логику жизни между сиренами. Намного важнее другая оговорка: «возвращение к рутине» не делает войну рутиной в человеческом смысле. Невозможно считать нормальным положение, при котором ребёнок погибает за письменным столом. Государственная устойчивость нужна как раз затем, чтобы война отняла у общества как можно меньшую часть той жизни, которую она не успела уничтожить непосредственно.

В середине этой истории особенно ясно видна позиция НАновости — Новости Израиля | Nikk.Agency: израильский опыт нельзя продавать Украине в виде лозунга «мы привыкли — привыкнете и вы». Израильская повседневность под угрозой существует не вместо системы безопасности, а вместе с ней.

Иногда устойчивость выглядит как обычная батарея

В феврале 2026 года Израиль передал Киевской области более ста мобильных систем резервного питания для больниц, школ, укрытий и других социальных объектов. Об этой помощи НАновости рассказывали в материале «Свет в школах и больницах».

На фотографии подобная система выглядит куда менее впечатляюще, чем пуск противоракеты. Но смысл у неё ровно тот, о котором пишет Радчук. Если российский удар повредил энергоснабжение, больница не должна автоматически перестать быть больницей, укрытие — остаться без света, а объект социальной инфраструктуры — без связи.

Американский опыт, который приводит автор колонки, строится вокруг такой же логики. CISA — Агентство кибербезопасности и безопасности инфраструктуры США — исходит из того, что физически защитить абсолютно все объекты невозможно. Поэтому инфраструктуру рассматривают как систему взаимозависимостей: если пропало электричество, необходимо заранее знать, что произойдёт со связью, насосными станциями, больницами и транспортом.

Из этой постановки вопроса рождаются совсем не героические, зато практические решения: мобильные трансформаторы, резервное питание, автономная связь, запасные маршруты, заранее определённые схемы переключения. Для моста нужен не только план его защиты, но и ответ на вопрос, куда пойдёт поток машин через десять минут после перекрытия. Для больницы — не только генератор, а понимание того, сколько часов она сможет работать автономно и откуда получит следующую партию топлива.

Ракету эти меры не остановят. Зато они уменьшают площадь её последствий.

Почему Бен-Гурион не доказывает, что Украина просто может открыть аэропорты

Здесь хорошо видна опасность механического копирования Израиля.

Один из самых распространённых украинских аргументов звучит так: Израиль воюет, по нему летят ракеты, а самолёты всё равно садятся в Бен-Гурионе. Значит, можно открыть хотя бы один украинский аэропорт.

НАновости уже разбирали эту тему в статьях «Израиль летает под ракетами — но сможет ли Украина повторить этот опыт?» и «Кто на самом деле держит украинское небо закрытым».

Израильский аэропорт работает не потому, что государство решило относиться к риску проще. За полётами стоят многоуровневая противоракетная оборона, компактная география страны, военная и гражданская координация, защищённая инфраструктура и процедуры, позволяющие быстро менять режим воздушного пространства. Даже при этом иностранные авиакомпании во время серьёзных обострений отменяют рейсы, а израильское небо может ограничиваться или закрываться.

Украина значительно больше, линия фронта протяжённее, а российские ракеты и беспилотники могут атаковать регионы на огромной территории. Для пассажирского самолёта недостаточно защитить терминал и взлётную полосу — безопасным должен быть весь маршрут от взлёта до выхода из опасной зоны.

Поэтому украинской стороне полезно брать у Израиля принцип, но не картинку. Если конкретная деятельность безопасна при данном уровне угрозы — государство должно уметь её сохранять. Если риск становится неприемлемым — быстро ограничивать. Решение должно следовать за угрозой, а не за желанием доказать противнику собственную храбрость.

Франция учит другому: система не должна рухнуть вслед за первой атакой

Третий пример в колонке — Франция после терактов 2015 года. После атак государство усилило охрану общественных пространств и критических объектов, а операция Sentinelle предусматривала привлечение тысяч военнослужащих в помощь полиции.

Однако Радчуку важнее здесь французская система ORSEC — организация реагирования на крупные чрезвычайные ситуации. Для израильского читателя её проще всего представить как заранее отработанный механизм, при котором больницы, спасательные службы, полиция и другие структуры не начинают знакомиться друг с другом уже после катастрофы. Продумываются медицинская сортировка, распределение пострадавших, взаимодействие служб и устойчивость транспортной системы.

Украина давно сталкивается именно с такой реальностью. После массированной атаки нет одного «места происшествия»: в одном районе разбирают разрушенный дом, в другом тушат промышленный объект, где-то исчезло электричество, параллельно перекрываются улицы, меняются маршруты и больницы принимают пострадавших.

Мирная система чрезвычайного реагирования обычно готовится к исключению. Украинская вынуждена готовиться к тому, что несколько исключений произойдут одновременно.

Украина уже давно не только учится

На этом месте сравнение с западными странами легко сделать покровительственным: мол, вот существуют готовые модели, осталось Украине перенять правильные практики. Радчук пишет почти обратное.

За годы войны Украина накопила опыт, которого сегодня нет у большинства европейских государств. Мобильные огневые группы, дроны-перехватчики, распределённые сети наблюдения, огромная волонтёрская логистика, резервная энергетика на уровне отдельных общин и предприятий — многие решения создавались непосредственно во время войны, потому что другого выхода просто не было.

Проблема теперь в переходе от изобретательности к системе. В одном городе после прилёта окна временно закрывают за несколько часов, а в другом процедура буксует. Одна больница давно отработала распределение большого числа пострадавших, другая всё ещё слишком сильно зависит от нескольких конкретных руководителей. Где-то альтернативный маршрут транспорта известен заранее, где-то его начинают согласовывать уже после разрушения дороги.

Именно здесь украинский опыт должен перестать быть коллекцией местных подвигов.

Если решение работает, оно становится стандартом. Если существует хороший алгоритм, он не должен исчезнуть после ухода человека, который его придумал.

Вернуть город себе

В Израиле после тяжёлой ночи можно утром увидеть почти абсурдное сочетание. На одном квартале работают спасатели и полиция, движение перекрыто, люди ещё не знают, смогут ли вернуться в квартиры. Через несколько улиц автобус уже идёт по маршруту, магазин открывается, родители проверяют инструкции Командования тыла и пытаются понять, состоятся ли занятия.

Издалека это иногда выглядит как равнодушие к войне. На месте воспринимается иначе: опасность имеет конкретные границы, а задача системы — по возможности не позволить ей расползтись дальше этих границ.

Именно поэтому формула Радчука «восстанавливаться быстрее, чем противник разрушает» — не призыв игнорировать воздушную тревогу. В его колонке сказано прямо: режим работы должен максимально точно соответствовать уровню угрозы, а бизнес и транспорт могут продолжать работу там, где существуют необходимые укрытия и понятные алгоритмы действий. После попадания столь же важны временное остекление, ремонт дороги, помощь пострадавшим и восстановление движения — чем короче этот промежуток, тем меньше дополнительного результата получает агрессор.

Для Украины это, возможно, следующий этап войны за тыл. Не обещать людям абсолютную безопасность — её сегодня не может обещать ни Киев, ни Тель-Авив. Обещать управляемость: резервное питание включится, больница не потеряется в хаосе, транспорт узнает объезд до того, как возникнет пробка, школа получит понятное решение, а город не будет ждать несколько суток того, что можно было подготовить заранее.

Россия может выбрать время запуска очередного «Шахеда». Может выбрать маршрут ракеты и пытаться выбрать цель. Иногда российскому оружию удаётся пройти через защиту.

Но способность ракеты разрушить дом ещё не означает, что ей обязательно нужно отдавать право определять жизнь всего города после взрыва.

В этом Израиль действительно может быть полезен Украине. Не как страна, которая «научилась не бояться», а как один из примеров того, как страх, безопасность, ограничения и обычная жизнь приходится каждый день собирать в работающую систему.

А Украина, пережившая тысячи тревог и годы массовых атак, уже создаёт собственную модель. Теперь самая трудная часть — превратить накопленный опыт из вынужденной импровизации в правила, которые сработают и после следующего удара.