Россия пригрозила британским военным объектам: почему это уже нельзя отделить от предупреждения ЦРУ о НАТО

За четыре дня произошло сразу несколько событий, которые по отдельности можно было бы считать обычной частью войны России против Украины: Британия открыла Киеву доступ к закрытым данным по SCALP, директор ЦРУ неожиданно прилетел в Москву, а российский МИД заговорил об ударах по британским объектам за пределами Украины. Но если сопоставить даты и заявления, становится видно, почему Вашингтон сейчас опасается не большой российской войны с НАТО, а гораздо менее очевидной проверки границ допустимого.

Автор: Лев Варшавский

27 августа официальный представитель российского МИД Мария Захарова заявила, что ответ России на применение Украиной британского дальнобойного оружия может затронуть британские военные объекты и технику не только в Украине, но и за её пределами.

Я специально начинаю именно с формулировки, а не с вывода: Москва не объявила конкретную британскую базу целью, не назвала страну и не сообщила о принятом решении нанести такой удар. Однако слова «за пределами Украины» в данном случае принципиальны, потому что британский военный объект вне Украины с большой вероятностью окажется уже на территории государства НАТО.

Само по себе очередное российское предупреждение Лондону можно было бы списать на привычную военную риторику. Проблема в том, что оно прозвучало через двое суток после необычного визита директора ЦРУ Джона Рэтклиффа в Москву, где, по данным нескольких американских источников, обсуждался риск российских действий против членов НАТО. Ещё днём раньше Великобритания объявила о передаче Украине доступа к закрытой информации, необходимой для организации локальной сборки ракет SCALP. Получается последовательность, в которой 24 августа меняется уровень британской технологической помощи Украине, 25 августа американская разведка разговаривает с российской в Москве, а 27 августа российский МИД уже публично выводит возможный ответ за пределы украинской территории.

Для НАновости — Новости Израиля здесь важна не попытка доказать, будто большая война России с НАТО уже началась. Гораздо интереснее понять, где сейчас проходит граница между войной в Украине и прямым столкновением Москвы с западными государствами, потому что американские ресурсы одновременно нужны Европе, Украине и Ближнему Востоку. Именно поэтому историю о британских ракетах невозможно до конца понять без визита директора ЦРУ, стран Балтии и Ирана.

Почему передача SCALP оказалась чувствительнее очередной партии ракет

24 августа новый премьер-министр Великобритании Энди Бернем прибыл в Киев в свою первую зарубежную поездку после вступления в должность. Одним из результатов визита стало разрешение компании MBDA раскрыть Украине засекреченную информацию о британских компонентах ракеты SCALP, необходимую для организации локальной сборки совместно с Францией. Это уже не обычная схема, при которой Украина получает некоторое количество готовых ракет и после их расходования ждёт следующего политического решения союзников.

Здесь стоит разобраться в названиях, потому что в новостях Storm Shadow и SCALP часто выглядят как две разные системы. Storm Shadow — британское название дальнобойной авиационной крылатой ракеты англо-французской разработки, а SCALP — французское обозначение той же базовой ракетной семьи. MBDA — европейская ракетная компания, принадлежащая Airbus, британской BAE Systems и итальянской Leonardo. Поэтому Франция не может самостоятельно открыть Украине все британские технологические элементы ракеты: часть информации контролируется Лондоном.

При этом заявление о локальной сборке не означает, что Украина уже получила полный комплект чертежей и завтра начнёт самостоятельно производить Storm Shadow от двигателя до системы наведения. Публично не раскрыты глубина локализации, список компонентов украинского производства, предполагаемый темп выпуска и дата появления первой серийной партии. Между сборкой импортированных узлов и почти полным национальным производством существует огромная технологическая дистанция, и сокращать её одним словом «производство» было бы неправильно.

И всё же для Москвы меняется сама модель. Готовую партию западных ракет можно попытаться переждать, политически заблокировать следующую поставку или рассчитывать на истощение европейских складов. Производственная линия внутри Украины потенциально превращает одноразовую помощь в инфраструктуру, которая способна работать длительное время. Именно эту разницу мы уже подробно разбирали в отдельном материале НАновости — Новости Израиля о том, что на самом деле Британия разрешила передать Украине по программе SCALP.

Что директор ЦРУ делал в Москве и почему слово «ультиматум» здесь только мешает

На следующий день после британского решения, 25 августа, директор Центрального разведывательного управления США Джон Рэтклифф неожиданно прилетел в Москву. Это был редкий прямой контакт такого уровня между американскими и российскими спецслужбами. Рэтклифф не встречался лично с путиным: его подтверждённым собеседником был директор российской Службы внешней разведки Сергей Нарышкин, а уже затем о содержании разговора доложили российскому президенту.

Для израильского читателя ЦРУ можно очень приблизительно сопоставить с той частью задач, которую в Израиле связывают с «Моссадом»: сбор внешней разведывательной информации, анализ зарубежных угроз и специальные операции за границей. Но юридически это разные структуры с разными полномочиями, поэтому прямое равенство здесь было бы неточным. Российская Служба внешней разведки, которую возглавляет Нарышкин, в свою очередь занимается разведывательной деятельностью России за рубежом.

Несколько американских источников сообщили, что одной из тем московского разговора стало предупреждение против российских действий в отношении государств НАТО, особенно Эстонии, Латвии и Литвы. Но я не нахожу оснований превращать эту информацию в красивую конструкцию «директор ЦРУ поставил путину ультиматум». Личной встречи с путиным не было, полный текст американского послания не опубликован, а сама администрация США не называет переговоры ультиматумом.

Более того, 27 августа Дональд Трамп публично заявил, что путин не собирается нападать на территорию НАТО, и одновременно попытался представить поездку Рэтклиффа как обычный профессиональный контакт разведок, а не доставку одного чрезвычайного послания. Это создаёт реальное противоречие внутри американской картины: источники, знакомые с переговорами, говорят о предупреждении по НАТО, разведывательные оценки описывают риск провокации, но президент США публично снижает значение угрозы. Убирать это расхождение из статьи было бы удобнее, но тогда исчезает одна из самых важных частей истории.

Я не могу доказать, какая версия ближе к закрытому содержанию переговоров. Возможно, Вашингтон передал жёсткое предупреждение непублично, а после встречи сознательно снижает градус. Возможно, разведка анализирует сценарий, который политическое руководство считает маловероятным. Возможен и третий вариант: журналистские источники знают лишь часть многочасового разговора, в котором одновременно обсуждались НАТО, Украина и Иран. Именно поэтому предыдущий материал НАновости о миссии Рэтклиффа в Москве и требовании сократить поддержку Ирана важен как часть этой истории, но не закрывает её полностью.

НАТО тревожит не поход российских танков на Европу, а несколько часов неопределённости

Когда израильский читатель слышит «Россия может атаковать НАТО», наиболее очевидная картина — большая европейская война с армиями, авиацией и пересечением государственной границы. Однако американские оценки последних недель описывают другой риск. Россия может попытаться провести операцию достаточно серьёзную, чтобы причинить ущерб или захватить ограниченный объект, но достаточно неоднозначную, чтобы внутри самого НАТО началась дискуссия о том, является ли происходящее уже вооружённым нападением России.

НАТО сегодня объединяет 32 государства Европы и Северной Америки. Украина в Альянс не входит, Великобритания, Эстония, Латвия и Литва входят, а Израиль членом НАТО не является. Самый известный механизм договора — статья 5, согласно которой вооружённое нападение на одного союзника рассматривается как нападение на всех, однако и здесь распространено упрощение: статья не означает автоматического объявления войны всеми членами Альянса в одну секунду. Каждая страна обязуется помочь и самостоятельно определяет необходимые действия, в том числе возможность применения военной силы.

Именно поэтому гибридный инцидент потенциально удобнее открытого вторжения. Если российское подразделение под российским флагом пересечёт границу Литвы, политическая квалификация события будет сравнительно простой. Но если ночью неизвестная вооружённая группа захватит пограничный объект, одновременно произойдёт кибератака, Москва отвергнет причастность, а в социальных сетях появится версия о «местных активистах», у союзников возникнет необходимость сначала установить факты.

Россия уже использовала подобную неопределённость в 2014 году. Вооружённые люди без российских знаков различия участвовали в захвате Крыма, пока Москва первоначально отрицала прямое участие своих военнослужащих. Позднее принадлежность этих сил перестала скрываться, но политическое преимущество первых дней уже было получено. Поэтому выражение «зелёные человечки» снова появляется в западных дискуссиях не потому, что американская разведка уже обнаружила конкретное подразделение, направленное в Эстонию, а потому что сама модель однажды сработала.

Почему в этой истории постоянно появляется эстонская Нарва

Особое место в подобных сценариях занимает Нарва — эстонский город непосредственно на границе с Россией, напротив российского Ивангорода. Значительная часть жителей Нарвы говорит по-русски, и именно вокруг города в последние месяцы распространялась информационная конструкция о якобы возможной «Нарвской народной республике», появились псевдосепаратистская символика и утверждения об угнетении русскоязычного населения. Этот словарь слишком напоминает информационное сопровождение событий 2014 года в украинском Донбассе, чтобы европейские службы безопасности могли его полностью игнорировать.

Но здесь проходит важная граница между анализом и сенсацией. Информационная кампания вокруг Нарвы действительно существует, западные специалисты действительно рассматривают Балтию как потенциальное направление российской проверки НАТО, однако публичных доказательств принятого Кремлём решения захватить город нет. Я не вижу оснований писать «Нарва станет следующим Крымом» — подобная фраза заранее превращает один из сценариев в уже установленный план.

Смысл Нарвы в другом. Для ограниченной проверки НАТО России теоретически даже не нужен большой город: объектом может стать мост, участок границы, аэродром, склад, электроподстанция или другая небольшая инфраструктура. Если вместе с физической операцией создать информационную версию о внутреннем конфликте, спор о происхождении нападавших способен оказаться важнее площади занятой территории.

Именно поэтому опасны первые часы. Маленькой Эстонии не особенно поможет тот факт, что через трое суток западные разведки окончательно докажут российскую причастность, если к этому времени первоначальная операция уже завершена. Главным объектом проверки в таком сценарии оказывается не эстонская армия, а способность 32 государств быстро договориться, что именно произошло и каким должен быть ответ.

Как украинский беспилотник может превратиться в инструмент против самой Украины

Есть ещё один сценарий, который фигурирует в западных оценках и требует особенно аккуратной формулировки. Россия располагает захваченными украинскими беспилотниками и их компонентами, поэтому теоретически может использовать аппарат украинского происхождения или похожую конструкцию для операции, первые следы которой будут указывать на Киев. Такая схема называется операцией под чужим флагом: исполнитель пытается организовать событие так, чтобы первоначальное подозрение легло на другую сторону.

Представим не как утверждение о готовящемся нападении, а именно как модель. На территории государства НАТО падает беспилотник украинского типа, российские информационные ресурсы немедленно объявляют об «атаке Киева», появляются фотографии обломков, Украина всё отрицает, а местные власти начинают экспертизу. Если через сутки выяснится, что аппарат был захвачен Россией, модифицирован или запущен с другой территории, военно-политическая ситуация уже сутки жила в совершенно другой информационной реальности.

НАновости ещё раньше разбирали этот риск в материале об ударе «под украинским флагом» и возможной проверке НАТО в Польше и странах Балтии. Сейчас этот старый сценарий получает дополнительный контекст, потому что Москва уже открыто вводит в политический оборот возможность поражения британских военных объектов вне Украины. Это не доказывает, что две вещи связаны одним оперативным планом, но показывает, почему западные правительства обращают внимание не только на классические ракетные удары.

И здесь особенно важно не перепутать разведывательное моделирование с доказанным заговором. Нет открытых данных, подтверждающих, что конкретный украинский беспилотник уже выбран для такой операции, известна будущая цель или путин утвердил соответствующий приказ. Ценность этой линии не в сенсации, а в понимании механизма: в конфликте России и НАТО происхождение первого обломка может иметь почти такое же политическое значение, как размер нанесённого ущерба.

Российская угроза Британии делает старые сценарии менее теоретическими

На этом фоне заявление Марии Захаровой от 27 августа приобретает другой вес. До сих пор многие западные сценарии ограниченной проверки НАТО существовали преимущественно в разведывательных оценках, экспертных публикациях и моделировании возможных кризисов. Теперь официальный представитель российского МИД сама говорит, что британские военные объекты и техника вне Украины могут рассматриваться в контексте российского ответа.

Это всё ещё риторическая угроза, а не подтверждённый военный приказ. Россия неоднократно обещала последствия после передачи Украине новых западных систем, и далеко не каждая угроза затем превращалась в действие именно в заявленном формате. Но дипломатическая формула имеет значение: Москва сознательно не ограничила возможный ответ украинской территорией.

Если британский объект находится, например, в Польше или другом члене НАТО, его поражение создаёт уже совершенно иной юридический и военный вопрос, чем удар по британскому оборудованию внутри Украины. В первом случае речь потенциально идёт о нападении на территорию Альянса, во втором — о продолжающейся российско-украинской войне, где западные государства поставляют оружие Киеву. Именно расстояние между этими двумя ситуациями сейчас пытаются измерить и Москва, и Вашингтон.

Запросы «Россия нападёт на НАТО», «Россия угрожает Британии», «Россия ударит по британской базе», «путин нападёт на Эстонию», «директор ЦРУ предупредил Россию» и «Украина производит Storm Shadow» поэтому описывают одну информационную волну, но не один установленный факт. Россия действительно пригрозила британским объектам за пределами Украины, однако конкретная цель не названа. Рэтклифф действительно был в Москве, но с путиным лично не встречался; западные источники действительно говорят о предупреждении относительно НАТО, но Трамп одновременно утверждает, что российского нападения не ожидает; Украина действительно получает доступ к информации по британским компонентам SCALP, но полного независимого производства ракеты пока нет.

Такое разделение может показаться педантичным. На самом деле именно оно позволяет увидеть, где риск растёт по-настоящему. Опасность заключается не в том, что война России и НАТО уже якобы назначена, а в том, что увеличивается количество ситуаций, в которых неправильная оценка намерений другой стороны или сознательная провокация может очень быстро изменить статус конфликта.

Почему связь с Ираном для Израиля здесь не декоративная

В московском разговоре Рэтклиффа была ещё одна тема — российская поддержка Ирана. На первый взгляд она выглядит отдельной от Нарвы, британских ракет и НАТО, но именно здесь европейская история приобретает прямое значение для Израиля. Соединённые Штаты одновременно поддерживают европейских союзников, Украину и Израиль, а американские военные возможности нельзя бесконечно увеличивать простым политическим решением.

Речь не идёт о примитивной арифметике «одна ракета ушла Израилю, поэтому её не получил Киев». Израильские системы Arrow и David’s Sling, американский Patriot, морские перехватчики и различные типы наступательного вооружения не являются взаимозаменяемыми коробками на одном складе. Однако на уровне промышленности и стратегии возникает реальная конкуренция за производственные линии, электронику, двигатели, специальные материалы, транспортную авиацию, корабли, специалистов и деньги.

К этому добавляется политическое внимание. Если в Балтийском регионе возникает кризис, Вашингтон должен перебрасывать туда разведывательные возможности, командование, авиацию и системы ПВО именно в тот момент, когда американские силы нужны на Ближнем Востоке. Если эскалация вокруг Ирана требует дополнительных американских ресурсов, Москва, в свою очередь, может оценивать европейское направление иначе, чем в ситуации, когда США полностью свободны от другого крупного конфликта.

Именно поэтому я бы не описывал связь Израиля с этой историей фразой «Нарва может повлиять на Хайфу» — она звучит эффектно, но слишком упрощает причинность. Связь проходит через Вашингтон: через способность США одновременно обеспечивать несколько театров войны, поддерживать союзников и сохранять достаточные резервы. НАновости уже показывали этот механизм на примере проблемы с запасами перехватчиков Patriot и помощи Украине, а нынешняя история добавляет к нему ещё одно потенциальное направление нагрузки.

После сопоставления событий 24–27 августа я не вижу доказательств, что Россия уже решила начать войну с НАТО. Зато вижу более сложный и, возможно, более опасный процесс: Великобритания переводит часть помощи Украине с уровня поставок на уровень технологии, США закрытым каналом обсуждают с Москвой пределы допустимого, Россия публично отвечает угрозой британским объектам за пределами Украины, а параллельно Вашингтон распределяет силы между Европой и Ближним Востоком. В такой конструкции основной риск создаёт не обязательно заранее запланированная большая война, а возможность маленького события, после которого всем участникам придётся решать, была ли уже пересечена большая граница.