«Идиш — язык, укорененный в украинской земле»: как этот язык приспосабливается к новым реалиям и почему его нужно поддерживать в Украине — видео

В начале февраля 2026 года Ukraїner выпустил разговор о языке идиш в рамках подкаста «Мовне питання» — украинского проекта о языках, которые считаются уязвимыми и требуют поддержки. Гостья выпуска — Тетяна Непыпенко, исследовательница и преподавательница идиша, переводчица и литературоведка; беседу ведёт Богдана Романцова. Выпуск сделан совместно с House of Europe при поддержке Европейский Союз.

Ключевое из разговора в текстовой версии (укр.): https://www.ukrainer.net/tetiana-nepypenko-idysh/

Ключевая рамка разговора формулируется просто и жёстко: идиш — это не «язык где-то рядом с украинской историей», а часть ткани этой истории, потому что до Второй мировой войны на идише в Европе говорили миллионы, а на территории современной Украины существовали города и местечки, где идиш был не маргинальным кодом, а обычной повседневной реальностью — языком семьи, торговли, печати, театра и литературы. Непыпенко отдельно проговаривает масштаб утраты: община идиш-говорящих в Украине резко сократилась из-за Холокоста и советских репрессий, а после создания Израиль идиш в государственном проекте оказался оттеснён как «диаспорный» — в пользу иврита.

Идиш и иврит — это не «два варианта одного», а две разные языковые системы

Один из первых конкретных тезисов Непыпенко звучит как «проверка реальностью»: прежде чем спорить, «одна ли это литература или две», надо признать базовый факт — это два разных языка. Она разводит их не по эмоции и не по политике, а по лингвистике: иврит — семитский, идиш — германский. Идиш, даже будучи еврейским языком, по структуре ближе к германским языкам вроде английского или немецкого, чем к ивриту. Из этого она делает прямой вывод: если языки разные и принадлежат разным семьям, то и литературные традиции у них самостоятельные, со своими периодами развития и внутренними спорами.

Отдельно в разговоре всплывает типичное сомнение: «жив ли идиш сегодня». Непыпенко отвечает цифрой, которую подчёркивает как проверенную ею оценку: порядка 700 тысяч человек в мире активно используют идиш, учат на нём детей и производят контент — в том числе детские книги. Это не «возрождение на уровне клубов», а жизнь языка в сообществе.

«Есть идиш академический и есть идиш хасидский» — и это реально две разные разговорные реальности

Дальше она вводит важное различение, без которого легко ошибиться: условно существуют две большие зоны — идиш “идишистов” (академическая, культурная, образовательная среда) и идиш хасидских общин. Они взаимопонятны, но заметно различаются фонетикой и привычками речи; внутри хасидского идиша тоже есть диалекты.

Самое конкретное место здесь — объяснение языковых изменений «вживую». Непыпенко приводит пример с грамматикой: в идише, как и в немецком, есть артикли по родам, но в одном из вариантов хасидского идиша артикли постепенно теряют смысловую нагрузку, и она связывает это с влиянием английского, который тяготеет к упрощению и аналитичности. При этом в YIVO учат стандартному идишу с литературной нормой — и вопрос, как разойдутся «норма» и «живые диалекты», остаётся открытым: это покажет время.

Почему идиш долго называли «жаргоном» и «женским языком» — и почему это был не лингвистический, а социальный ярлык

В разговоре много конкретики о том, как идишу годами отказывали в статусе «полноценного». Непыпенко говорит: переход к признанию идиша как языка культуры приходится на начало XX века — период, когда в Европе вообще «выходят на свет» маргинализованные языки, которым раньше отказывали в высоком статусе.

Но главное — она спорит с мифом, будто идиш «всегда был только разговорным жаргоном без литературы». Непыпенко поясняет: на идише существовали переводы и пересказы религиозных текстов; отдельно упоминается практика пересказов Танаха и переложений Пятикнижия на идиш, которые делались, среди прочего, для женщин — потому что женщины зачастую не имели доступа к формальному религиозному образованию и знанию библейского иврита. Отсюда возникает и целый жанр — женские молитвы на идише, иногда сочинённые самими женщинами, более «земным», разговорным языком. Непыпенко добавляет важную деталь смысла: эта «низовая» форма давала большую свободу — говорить с Богом не только формульно, а по-человечески, своими словами.

Откуда взялся идиш и почему «это не просто диалект немецкого»

Непыпенко отдельно проговаривает то, что часто упрощают: «идиш = немецкий, только смешной». Она называет такую формулу ошибочной. Да, в истории идиша есть этап, когда он выглядит как «юдео-германский» язык: еврейские общины брали германскую основу и записывали её еврейским письмом. Но дальше начинается самостоятельная история.

Она описывает одну из наиболее признанных гипотез происхождения: формирование идиша связывают с рейнским регионом, то есть территорией современной Северный Рейн — Вестфалия; с течением времени идиш отделяется и уже к XII–XIII векам его можно рассматривать как отдельный язык, а не просто «переписанный немецкий».

Чтобы показать, что у идиша есть «длинная письменность», Непыпенко приводит конкретные примеры средневековых текстов: среди литературных образцов встречаются, например, переработки артуровских сюжетов, куда наслаиваются талмудические мотивы, а также байки на идише, где переплетаются эзоповские и талмудические линии. Её логика здесь очень ясная: это не «перевод ради перевода», а рождение новой литературы из наслоений разных культурных источников.

Украинский след в идише: словянизмы, гебраизмы и «пластичность» языка

Одна из самых предметных частей разговора — про взаимовлияния языков и то, почему идиш «вкоренён» именно в конкретные земли. Непыпенко объясняет, что словарный состав идиша во многом строится на двух крупных пластах:

• гебраизмы — слова, связанные с религиозной жизнью, этнографическими реалиями, праздниками, тем, что она называет «святой речью»;

• словянизмы — результат контакта ашкеназской общины с местным населением Восточной Европы.

И очень важно: она не сводит слов’янизмы только к украинскому, отмечая, что заимствования шли также из польского и белорусского, а позже усилилось влияние русского. То есть идиш в её описании — язык, который «умеет впитывать» и жить на стыке, оставаясь при этом собой.

Там же обсуждается, как идиш справляется с современностью: Непыпенко говорит о постоянном пополнении словарей новыми словами и о споре, каким должен быть словарь — описательным или предписывающим. Для идиша, по её мысли, сегодня особенно важна предписывающая роль: раньше норму формировали школы и повседневная образовательная среда, а когда этой среды мало, словари частично берут на себя функцию «подсказать, как говорить и где искать новое слово».

Почему «возродили иврит, а не идиш»: сионизм, галут и doikayt — «тутешность» как идеология языка

Ещё один конкретный узел разговора — объяснение выбора иврита как языка будущего государства. Непыпенко называет идеологию прямо: это сионизм, для которого иврит как возрождённый язык должен был стать языком государства, которое ещё только предполагалось создать.

А идиш, по её словам, несёт другую оптику: жизнь в диаспоре, в изгнании (галут), и из этого вырастает идея doikayt — «тутешность». Непыпенко расшифровывает doikayt не как романтику, а как политико-культурный принцип: жить и организовываться «там, где ты родился и где жили поколения», добиваться видимости, голоса, активного участия и улучшения своего положения на месте, а не отказываться от местной реальности ради единственной «правильной» географии.

Почему именно Черновцы и Украина: конференция 1908 года и спор о «еврейском языке»

Когда речь заходит о статусе идиша, Непыпенко выводит очень конкретный исторический маркер: Черновицкая конференция 1908 года, которая стала важной вехой в истории идиша и идишизма. В её пересказе это была площадка, где собрались культурные и политические еврейские деятели разных взглядов — сторонники иврита, сторонники идиша и те, кто считал, что одной «еврейской» речи недостаточно. Там спорили о том, что вообще считать еврейским языком и каков его статус, и по итогам идиш был признан одним из еврейских языков и полноценным.

Непыпенко связывает эту тему с именем Ицхок Лейбуш Перец: она упоминает его размышления о том, чего не хватает идишской литературе, и ключевое слово там — «традиция»: традицию надо выстраивать и поддерживать.

На вопрос «как Украина стала культурным центром» её ответ приземлённый: это исторические и географические факторы, разделённость украинских территорий между империями, разный статус языков и общин в разных политических режимах, и — очень практично — биографии множества авторов, происходящих из городов и местечек на территории современной Украины. При этом она честно говорит и о конкуренции: в Австро-Венгрии идиш часто уступал немецкому, который был языком образования и высокой культуры, и это влияло на траектории писателей, которым приходилось «пробиваться» через немецкую среду.

Штетл как «закрытый мир» и почему молодёжь уходила в большие города

Отдельная конкретная часть разговора — что такое штетл и почему он так важен для идиш-культуры. Непыпенко объясняет штетл не как «уютное местечко из открыток», а как форму жизни общины — закрытую, со столетиями закреплённым укладом.

Она приводит важный исторический факт о правовых ограничениях в Российская империя: до 1905 года евреям было запрещено селиться в крупных городах (за исключением отдельных категорий, вроде определённых купцов), поэтому в целом еврейское население концентрировалось в местечках. На этом фоне она описывает «большой выход» еврейской молодёжи в начале XX века: движение в города объясняется и прагматикой (образование, работа, возможность «быть в цивилизации»), и внутренним отторжением слишком закрытого мира.

В её формулировке штетл — это не просто география, а социальная оболочка, которая в переломные времена начинает давить на молодое поколение.

Украинско-еврейское сотрудничество в годы УНР: статус языка и институции

Для аудитории в Израиле этот фрагмент особенно важен, потому что он ломает привычный «чёрно-белый» набор штампов о начале XX века. Непыпенко обсуждает период Украинская Народная Республика и говорит о конкретных институциональных шагах: при правительстве Симон Петлюра существовало отдельное Министерство еврейских дел, а в одном из универсалов УНР речь шла о национальной автономии; еврейское население провозглашалось автономным, ему предоставлялись права.

И ещё один очень точный момент: Непыпенко отмечает, что идиш признавался одной из официально признанных языковых линий УНР — наряду с украинским, польским и русским (она добавляет «если не ошибаюсь», и это важно как тон: она не делает вид, что читает бумагу, а говорит как исследователь, который помнит структуру, но не играет в абсолютную безошибочность). Этот пример она прямо использует как аргумент в споре о том, что УНР нельзя описывать только через обвинения в антисемитизме: на уровне закона и культурных инициатив существовали формы сотрудничества и признания. При этом она не идеализирует период: подчёркивает, что окно было коротким — около года, а уже с 1918-го расширенные права постепенно сворачивались.

И здесь — ремарка, важная для нашей редакционной логики: НАновости — Новости Израиля | Nikk.Agency в последние годы регулярно возвращается к сюжетам, где «украинское» и «еврейское» нельзя разнести по разным полкам. Разговор об идише делает это особенно наглядным: язык — не символ, а свидетельство совместной истории на конкретной земле.

«Киевская группа» и переводы: как работал культурный обмен в 1920-е

Когда Непыпенко переходит к литературе, она не ограничивается общими словами «были поэты». Она называет «Киевскую группу» идиш-авторов как явление прежде всего территориальное: в определённый период эти писатели жили и работали в Киеве, общались и были знакомы друг с другом, но при этом оставались очень разными стилистически.

Она приводит конкретные связки и маршруты: важной точкой становится Берлин периода Веймарской республики, где несколько лет работали и жили Лев Квитко и Давид Бергельсон, а сам Берлин описывается как один из центров еврейского книгоиздания — и на идише, и на иврите. Там же всплывает конкретный пример «мостика» между украинским и идиш: Квитко издаёт перевод украинских народных сказок, и их иллюстрирует Эль Лисицкий, связанный с Культур-Лига.

Говоря о переводах, Непыпенко подчёркивает: стартовые шаги делал ещё Иван Франко, но по-настоящему активный процесс разворачивается в 1920-е — до того, как советская унификация и соцреализм «перемололи» культурное многообразие. В качестве конкретных имён переводчиков она называет Павло Тычины, Максим Рыльский и других; отдельно вспоминает Василь Атаманюк, который в 1923 году в Киеве выпускает небольшую антологию «новой еврейской поэзии», и вокруг этого остаётся интрига: не до конца ясно, где и как он выучил идиш и как именно работал с текстами. Непыпенко показывает «человеческую механику» переводов: многое держалось на личных контактах, дружбе, взаимопомощи.

Она приводит особенно показательный пример редакторской «сборки» перевода: есть случаи, когда один человек делал подстрочник, а другой доводил поэтическую форму. В этой связи упоминается связка Микола Зеров и Александр Гер: Гер делал «подрядник», а Зеров шлифовал перевод.

Советские репрессии и исчезновение публичного идиша

Дальше разговор становится жёстче — и снова с конкретикой. Непыпенко отвечает на вопрос о цензуре и говорит прямо: то, что объединяет многих авторов этой среды, — цензура, репрессии и замалчивание, а затем ситуация, когда идиш перестаёт звучать и издаваться.

Она описывает несколько ударов по идиш-литературе: первый раунд репрессий в начале 1930-х, затем война и Холокост, а потом — новый, «решающий» удар, связанный с историей Еврейский антифашистский комитет: массовые репрессии, ссылки и убийства. Непыпенко формулирует итог без красивостей: у большинства авторов, о которых идёт речь, профессиональная и жизненная траектория обрывается к 1950-м годам. В качестве конкретного имени репрессируемого писателя она упоминает Дер Нистер, которого пытались преследовать, в том числе, по линии обвинений в «слишком символистской» манере.

Что есть сегодня: инициативы снизу и пример Швеции

Когда разговор возвращается к современности, Непыпенко не рисует «мгновенного возрождения». Она говорит о реальном положении: существуют программы, летние школы и разные инициативы — но чаще как внутренние усилия университетов, культурных центров или небольших сообществ идишистов; периодических изданий — считанные единицы, и они держатся на ресурсах самой общины.

И чтобы показать, как может выглядеть государственная поддержка, она приводит пример Швеция, где идиш признан официальной миноритарной языковой линией; там действует идиш-издательство, и на идиш выходили переводы больших массовых текстов — вроде Гарри Поттер и Властелин колец. Для неё это не «курьёз», а доказательство жизнеспособности: язык может присутствовать и в высокой культуре, и в популярной — если для этого есть институциональная среда.

Почему этот выпуск важен для израильской аудитории — без лозунгов

В разговоре Непыпенко постоянно возвращает тему к простой мысли: идиш — это язык не абстрактной «диаспоры вообще», а конкретных мест и конкретных людей. Он укоренён в городах и местечках, где поколения жили бок о бок, спорили, учились, торговали, переводили и строили культурные институции. И когда сегодня в Израиле идиш иногда звучит как «язык прошлого», этот выпуск предлагает другой взгляд: прошлое здесь не музейное, а человеческое — и напрямую связано с украинской историей, в том числе с её сложными политическими периодами, с короткими окнами признания и с длинными полосами подавления.

Самый точный вывод выпуска — не про «ностальгию» и не про «идентичность ради идентичности». А про инфраструктуру: язык живёт, когда у него есть школы, книги, сцена, перевод, право на публичность — и когда общество признаёт его частью общей истории, а не чужим шёпотом «на кухне».

Ключевое из разговора в текстовой версии (укр.): https://www.ukrainer.net/tetiana-nepypenko-idysh/