- 6 января, 2026
- 1:12 пп
- В Мире
События в Венесуэле стали первой проверкой того, насколько далеко США готовы зайти, возвращаясь к логике «геополитических зон». Свержение режима Николаса Мадуро и последовавшие заявления Дональда Трампа о «возрождённой и усиленной» Доктрине Монро (уже «Доктрина Донро») были восприняты в мире не как локальная операция, а как сигнал: Вашингтон снова говорит языком полушарий.
Именно здесь начинается цепочка, которая связывает Каракас с Киевом, Тайбэем, Гренландией и — в наиболее уязвимой позиции — с Израилем.
Полушария как удобный язык для больших держав
Классическая Доктрина Монро была географически честной. Она не претендовала на универсальность. США заявляли: Западное полушарие — зона нашей безопасности. Все остальное — вне её. Этот подход десятилетиями работал потому, что был ограниченным.
Современная версия, получившая название «Доктрина Донро», принципиально иная. США больше не предлагают симметрию. Они просто фиксируют:
Америка — закрыта для конкурентов.
Для Китая и России это не угроза, а приглашение. Потому что язык географии — самый удобный язык для авторитарных и полуавторитарных режимов. Он позволяет не обсуждать ценности, право народов на выбор и международные нормы. Он позволяет сказать: «Так устроена карта».
Что именно будут требовать Китай и Россия
Важно понять: ни Москва, ни Пекин не будут требовать формального признания «Восточного полушария» в виде договора или декларации. Это не их стиль.
Их стратегия будет мягче и опаснее:
навязать практику, при которой США перестают автоматически вмешиваться во всё, что происходит за пределами Западного полушария.
Формула будет выглядеть примерно так:
– США обеспечивают стабильность у себя
– Россия и Китай берут на себя «ответственность» за свои регионы
– все спорные территории рассматриваются в логике баланса, а не принципов
Важнее другое: «Восточное полушарие» в их подаче — это не школьная география и не спор о меридианах. Это ярлык для всего пространства, которое не попадает под американскую доктрину «Америка — для американцев». То есть фактически: Европа, Ближний Восток, Африка, Азия — всё, где США должны, по их версии, действовать не как «гарант», а как один из игроков.
Как это будет выглядеть в реальности? Не в виде красивой декларации, а в виде пакета условий, который будет всплывать каждый раз, когда Вашингтон захочет «закрыть вопрос» где-то быстро: от энергоцен и логистики до санкций и войны.
Москва будет продавливать это грубо и коротко: «Если вы фиксируете своё полушарие, тогда вы признаёте, что у России есть право на решающее слово в её “ближнем зарубежье”». Дальше начинаются торги: меньше поддержки Украине, больше “стабильности”, заморозка некоторых поставок, отказ от части ограничений, уступки в дипломатических форматах. Всё это — не “сделка века”, а серия маленьких отступлений, которые в сумме превращаются в признание зоны влияния.
Китай зайдёт иначе: не как военный торг, а как торг за правила. Он будет требовать не “сдачи Тайваня” на бумаге, а снятия автоматизма: чтобы любые действия Пекина в Восточной Азии перестали заранее считаться поводом для американской жёсткой реакции. Параллельно Китай будет подталкивать тезис: «Если США сами вернули мир полушарий, то какая претензия к тому, что Азия — зона приоритета Китая?»
И в этот момент появляется самая неприятная точка: Израиль. Потому что Израиль физически находится там, где Москва и Пекин будут называть “восточным пространством баланса”. И они будут давить не на “передачу Израиля”, а на размывание его исключительности: мол, это уже не сфера автоматических гарантий, а регион, где нужно учитывать “интересы всех крупных игроков”.
Это означает, что Восточное полушарие постепенно будет подаваться как пространство, где американская исключительность не действует.
Почему Израиль автоматически попадает под этот подход
Израиль — одна из немногих стран, для которых география становится ловушкой.
Он:
- находится в Восточном полушарии;
- окружён регионами, которые Москва и Пекин считают зоной «естественного влияния»;
- зависит от внешних гарантий безопасности;
- и при этом не может изменить своё местоположение.
В логике Китая и России это делает Израиль не союзником США, а аномалией, которая существует только потому, что Запад долгое время отказывался мыслить категориями зон.
Как только США сами возвращаются к этой логике, аномалия превращается в вопрос.
Израиль как «обсуждаемая территория»
Здесь важно различие. Речь не идёт о передаче Израиля под чьё-то влияние. Это было бы слишком грубо и вызвало бы прямое столкновение.
Речь идёт о другом:
лишить Израиль статуса территории, по поводу которой нельзя торговаться.
В практическом смысле это выглядит так:
- любая операция Израиля трактуется как «региональная эскалация»;
- любое усиление давления на Иран подаётся как «дестабилизация»;
- США всё чаще призываются «сдерживать союзника»;
- в процесс вовлекаются посредники — Россия, Китай, «глобальный Юг».
Израиль формально остаётся союзником, но перестаёт быть исключением.
Почему Израиль не может «выбрать Западное полушарие»
Здесь возникает ключевая метафора, которая на самом деле буквальна.
Израиль — не корабль.
Он не может отцепиться от берега и переплыть Атлантику.
Он не может географически войти в Западное полушарие.
Любая доктрина, построенная на географии, автоматически оставляет Израиль по ту сторону линии.
Это принципиальное отличие от Японии, Южной Кореи или Австралии, которые хотя и находятся в Восточном полушарии, но не являются частью зоны постоянного торга между великими державами. Израиль — является.
Украина и Тайвань как тесты на работоспособность схемы
Украина и Тайвань в этой логике — не исключения, а пробные шары.
Если сказать проще, Украина и Тайвань — это две проверки одного и того же вопроса: можно ли в 2026 году силой переписать статус территории и добиться того, чтобы мир к этому привык. Не сразу, не официально, но де-факто.
Россия будет пытаться показать: если достаточно долго давить, Запад устанет и начнёт искать “рациональный компромисс”. Китай будет наблюдать и делать выводы: где проходит порог терпения США и Европы, сколько стоит “стабильность”, и когда принципы превращаются в переговорный материал.
Опасность в том, что США после Венесуэлы могут начать мыслить так: «Мы доказали, что контролируем своё полушарие — значит, можем позволить себе гибкость в чужих зонах». И вот тут возникает почва для самого циничного сценария: уступки не объявляются как уступки. Они оформляются как “перефокус”, “реализм”, “переоценка приоритетов”.
В этой логике Украина рискует стать тем, что в дипломатии называют “дальней дорогой”: не потому что она не важна, а потому что она не в американском полушарии. А Тайвань — тем, что Китай будет поджимать шаг за шагом, проверяя, где у США заканчивается готовность платить цену за сдерживание.
Для России Украина — доказательство того, что Восточная Европа может быть «возвращена» в сферу влияния, если США не готовы идти до конца.
Для Китая Тайвань — аналогичный тест в Азии: насколько далеко можно зайти, если Вашингтон занят защитой своего полушария.
Если хотя бы в одном из этих случаев США демонстрируют готовность к компромиссу ради «большой стабильности», схема закрепляется. И тогда вопрос Израиля становится не теоретическим, а практическим.
Гренландия как опасный прецедент
История с Гренландией показывает, что даже союзнические обязательства могут быть пересмотрены, если территория не вписывается в жёсткую доктрину.
Если допускается давление на союзника по НАТО ради стратегического контроля над территорией, это означает:
география начинает перевешивать альянсы.
Для Израиля это особенно тревожный сигнал, потому что его география — самое уязвимое место.
Почему Европа для Израиля — не выбор, а необходимость
Если Израиль не может сменить полушарие географически, он может сменить контур принадлежности стратегически.
И здесь Европа — не просто удобный рынок и не направление «для поездок». Это единственное пространство Восточного полушария, где безопасность и влияние до сих пор строятся не только на силе, но и на правилах, институтах и публичной ответственности.
Интеграция с Европой в этой логике — это не про то, чтобы время от времени продать туда технологии, подписать пару контрактов, открыть новые рейсы и считать задачу решённой. Это про постоянный диалог и включённость в европейскую систему решений: экономическую, политическую, правовую, технологическую. Про совместные стандарты, согласование регуляций, долгие переговоры, компромиссы, общие механизмы контроля и ответственности. Чем больше таких «узлов», тем сложнее любому внешнему центру силы представить Израиль как одиночную переменную, которую можно двигать по карте.
Именно поэтому интеграция — это не “мы продаём Европе технологии” и не “мы летаем туда туристами”. Это участие в европейских цепочках решений: совместные оборонные и технологические программы, согласование стандартов кибербезопасности и критической инфраструктуры, совместные режимы контроля за финансами и обходом санкций, правила по данным и технологиям двойного назначения, общий язык по правам и свободам. Всё это выглядит скучно, пока не понимаешь, что такие “скучные” механизмы делают страну не одиночной точкой на карте, а частью большой системы, которую сложно “переписать” одной сделкой.
Самое важное — речь не только о торговле и безопасности. Речь о европейских ценностях как системе, без которой экономическая связка остаётся хрупкой.
Европейская модель держится на принципах, которые в условиях мира сфер влияния становятся стратегическим щитом: верховенство закона, независимость судов, конкуренция и прозрачность институтов, права человека, защита меньшинств, свобода слова, легитимная сменяемость власти, публичность расследований и политическая ответственность. Эти вещи часто кажутся «моральными словами», пока не появляется реальная альтернатива: жить в зоне, где нормы заменены «целесообразностью», а безопасность покупается молчанием.
Потому что у серой зоны всегда есть цена.
Если Израиль не будет встроен в европейский контур — не декларациями, а фактической совместимостью институтов и практик, — его начнут мягко подталкивать к другой интеграции: в евразийскую, китайско-ориентированную или российско-имперскую логики, где ключевыми становятся управляемость, лояльность, «стабильность» и право сильного.
Там с несогласными обычно не ведут долгих переговоров и не тратят время на тонкие процедуры — методы всем известны: давление на медиа, расширение цензуры, уголовные дела против оппозиции, «иностранные агенты», ограничения протестов, страх как инструмент управления. Это не вопрос симпатий.
Это вопрос того, в какой системе координат страна Израиль будет жить, если мир окончательно разрежется на полушария.
Именно поэтому европейский вектор в данной конструкции — это не косметика и не витрина. Это попытка сделать так, чтобы Израиль был не «восточной территорией с особым статусом», а частью пространства, где статус обеспечивается институтами, нормами и долговременной взаимозависимостью — и где торг за судьбу союзников становится политически слишком дорогим.
Роль Украины в этой конструкции
Украина — восточная граница Европы.
Израиль — южная.
Обе страны находятся там, где великие державы пытаются провести линии.
Обе сопротивляются логике «чьей-то зоны».
Обе платят за это цену.
В мире полушарий именно такие страны определяют, будет ли новый порядок устойчивым или взрывоопасным.
Финальный вывод
«Доктрина Донро» — это не про США.
Это про то, что география снова становится аргументом.
Китай и Россия не будут требовать Израиль.
Они будут требовать признания Восточного полушария как пространства без американской исключительности.
Израиль не может переплыть океан.
Но он может выбрать, будет ли он серой зоной или частью устойчивого контура силы.
Сегодня этим контуром остаётся Европа.
Именно поэтому для Израиля вопрос геополитического вектора перестаёт быть внешней политикой и становится вопросом выживания в мире, который снова рисуют по карте.
НАновости — Новости Израиля | Nikk.Agency
Вопрос–ответ
Что такое Доктрина Монро?
Это американская идея XIX века: Западное полушарие (Северная и Южная Америка) — зона, куда внешним державам лучше не лезть. В классическом виде она про географию и “красные линии”, а не про универсальные правила для всего мира.
Почему “Доктрина Донро” меняет логику союзов?
Потому что она звучит как обновлённый приоритет: “мы закрываем своё полушарие для конкурентов”. И тогда всё, что вне этой зоны, автоматически выглядит как территория, где США могут торговаться, сокращать вовлечённость или искать компромиссы ради “большой сделки”.
Где проходит “Восточное полушарие” в политическом смысле?
Не по учебнику географии и не по одной прямой линии. В политическом смысле это всё пространство вне американского “закрытого двора”: Европа, Ближний Восток, Африка, Азия — то, что Москва и Пекин будут называть зоной баланса, где нет автоматической американской исключительности.
Почему Израиль уязвим именно из-за географии?
Потому что Израиль физически находится в Восточном полушарии и не может “переплыть” под доктрину Западного. В мире, где снова рисуют зоны влияния, география превращает Израиль в точку давления: его статус начинают не отменять, а обсуждать — и это уже опасно.
Почему Европа — единственный выход из серой зоны?
Потому что “выйти” можно не морем, а институтами: экономикой, политическими форматами, стандартами, нормами и ценностями. Чем плотнее Израиль встроен в европейский контур решений и правил, тем труднее представить его как одиночный региональный объект торга — и тем выше цена для тех, кто захочет переписать его статус под “восточную” логику.