- 7 октября, 2026
- 5:22 пп
- В Мире
Рафаэль Лемкин дал миру слово «геноцид». Польско-еврейский юрист, учившийся во Львове, во время Холокоста потерял 49 родственников, включая родителей. Позже именно его работа стала одной из интеллектуальных основ Конвенции ООН о предупреждении преступления геноцида 1948 года. Но для украинской истории имя Лемкина имеет ещё одно значение: в 1953 году в Нью-Йорке он говорил о советской политике в Украине как о последовательном уничтожении украинской нации.
Автор: Александр Хмельницкий
Сегодня его имя носит украинская неправительственная организация — Общество Рафаэля Лемкина, объединившая юристов, исследователей, деятелей культуры и правозащитников. Один из вопросов, над которым она работает во время нынешней войны, на первый взгляд кажется музейным: что происходит с украинскими коллекциями и культурными учреждениями на территориях, занятых Россией?
Но очень быстро этот вопрос перестаёт быть только музейным.
Потому что можно разрушить музей. Можно вывезти из него картины, документы и археологические находки. А можно оставить музей открытым — и поменять историю, которую он рассказывает людям.
Именно такую картину сегодня пытаются документировать украинские исследователи.
В материалах, опубликованных при участии НеМо: Ukrainian Heritage Monitoring Lab и Общества Рафаэля Лемкина, речь идёт не только о физических потерях украинских музеев. Исследователи фиксируют изменение экспозиций, содержания лекций и экскурсий, появление российских исторических нарративов и использование культурных учреждений для воздействия на представления жителей оккупированных территорий о собственной истории и идентичности.
Об этом в эфире «Суспільне Культура» 6 октября 2026 говорили правовая экспертка и аналитик Общества Рафаэля Лемкина Дарина Пидгорная и куратор документационного направления НеМо Елизавета Евсеева. Пидгорная подробно исследует ту же тему применительно к музеям Донецкой, Луганской, Запорожской, Херсонской областей Украины и оккупированного Крыма.
Почему общество в Украине носит имя еврейского юриста
Для израильского читателя здесь важна биография самого Лемкина.
Он родился в 1900 году в семье польских евреев, изучал право во Львове, а в 1944 году ввёл термин genocide — «геноцид». Лемкин пытался описать преступление, направленное не просто против множества отдельных людей, а против существования определённой национальной, этнической, расовой или религиозной группы как таковой.
Нацисты уничтожили почти всю его семью. По данным Мемориального музея Холокоста США, Лемкин узнал о гибели 49 родственников, включая родителей.
Но важная для нынешней дискуссии деталь состоит ещё и в том, насколько широко сам Лемкин первоначально понимал уничтожение группы. Он исследовал не только массовые убийства, но и разрушение культуры, языка, религиозной жизни, общественных институтов, традиций — того, через что группа продолжает осознавать себя собой. Общество Рафаэля Лемкина прямо называет эту часть его наследия одной из интеллектуальных основ своей работы.
В 1953 году Лемкин выступил в Нью-Йорке с докладом «Советский геноцид в Украине». Он говорил об уничтожении украинской интеллигенции, церкви, крестьянства во время искусственного голода и об изменении демографической структуры Украины как о связанных элементах удара по нации.
Поэтому название сегодняшнего украинского Общества Лемкина — не декоративная историческая отсылка.
Организация возвращается к вопросу, которым занимался сам Лемкин: что происходит, когда уничтожать пытаются не только людей, но и механизмы, через которые народ хранит и передаёт собственную идентичность?
Для Израиля этот вопрос тоже не абстрактный. История Холокоста — это история убийства людей, но одновременно история уничтоженных общин, школ, синагог, архивов, книг, кладбищ, языка и целого еврейского мира Европы. Поэтому спор о том, кому принадлежит память и кто получает право рассказывать историю погибших и выживших, здесь понятен без длинного теоретического вступления.
НАновости уже подробно писали о том, как борьба за формулировки памяти проявлялась вокруг Бабьего Яра: после массового убийства евреев Киева советская официальная память десятилетиями предпочитала растворять их еврейскую идентичность в общей формуле о погибших «советских гражданах». «85 лет трагедии Бабьего Яра: Яд Вашем объединяет память Израиля, Украины и выходцев из Украины»
Сначала музей надо присвоить
Исследование оккупированных музеев начинается не с экскурсии, а с документов.
После российских псевдореферендумов 2022 года в актах о так называемом «присоединении» оккупированных частей Донецкой, Луганской, Запорожской и Херсонской областей появились положения о собственности, которые Россия распространила в том числе на культурные ценности и учреждения.
Пидгорная называет этот этап юридической апроприацией.
Дальше принимаются российские нормативные акты, музеи включаются в российскую систему управления, а предметы из украинских коллекций получают другой административный статус. В декабре 2023 года был принят российский закон, предусматривающий включение музейных предметов с оккупированных территорий в Государственный каталог Музейного фонда РФ до 2027 года.
Получается последовательность: сначала военный контроль над территорией, затем российская юридическая конструкция, потом включение украинского учреждения и его коллекции в российскую музейную систему.
А дальше уже можно менять то, что этот музей рассказывает посетителю.
Херсон и Мариуполь: когда коллекции уезжают вместе с оккупацией
Первый и наиболее заметный слой — физические потери.
Во время оккупации Херсона российские силы вывезли предметы из местных культурных учреждений. Перемещение представлялось как «эвакуация», однако международные правозащитники документировали разграбление культурных институций города.
В Мариуполе масштаб потерь ещё тяжелее.
До полномасштабной войны собрание Мариупольского краеведческого музея насчитывало около 60 тысяч предметов. Сегодня сам музей, работающий в эвакуации, сообщает, что почти 90% коллекции было повреждено в результате бомбардировок и пожара, а судьба большого количества предметов остаётся неизвестной. Часть вещей сотрудники впоследствии узнавали в российских сюжетах из оккупированного Донецка.
Среди утраченного и вывезенного — произведения искусства, археологические материалы, документы. Human Rights Watch отдельно фиксировал разграбление Мариупольского краеведческого музея, Музея народного быта и Художественного музея имени Архипа Куинджи. В довоенном собрании краеведческого музея находилось более 53 тысяч экспонатов и научная библиотека примерно из 17 тысяч книг.
Сейчас музейщики буквально собирают исчезнувший музей заново — хотя бы в цифре.
Историк Александр Горе, проработавший в музее около двадцати лет и переживший осаду Мариуполя, восстанавливал информацию о фондах по сохранившимся фотографиям, инвентарным книгам и документации. Вместе с Обществом Рафаэля Лемкина команда создала открытый цифровой каталог потерянных коллекций. В нём уже представлены около 1700 произведений живописи и графики 532 авторов.
Так возникает странный музей XXI века: здание разрушено, судьба вещей неизвестна, а цифровая копия становится одновременно каталогом, памятью и потенциальным доказательством.
Но украсть экспонат — ещё не значит переписать музей
После хаотичного 2022 года исследователи заметили другой процесс.
Музеи, продолжавшие работу под российским контролем, начали постепенно менять содержание. Причём, как отмечает Пидгорная, это происходило независимо от первоначального профиля учреждения.
Лекция, выставка, мастер-класс или экскурсия теперь могли включать тему поддержки российских военных и так называемой «СВО». Российская армия представлялась как сила, которая якобы «освобождает» территорию, а сама война — как борьба с «нацизмом».
НАновости — Новости Израиля | Nikk.Agency уже писали о том, как война меняет саму оптику памяти о Холокосте в Украине и как советские и российские исторические конструкции продолжают влиять на современный разговор о прошлом. «Память под огнём: Холокост в Украине, война и российские имперские нарративы»
В оккупированных музеях этот процесс уже не теоретический.
Там меняется сама музейная сцена.
Главный посетитель — ребёнок
Особое внимание исследователи обращают на аудиторию таких мероприятий.
Это школьники, воспитанники кадетских классов, участники «Юнармии» — российской военно-патриотической детско-юношеской организации — и других милитаризированных структур. Но это могут быть и обычные дети, которых классом привели на экскурсию.
Перед ними выступают российские военнослужащие, представители оккупационных администраций, полиции, ФСБ и других силовых структур. Детям рассказывают о «Крымской весне», российских военных, «освобождении» территорий и борьбе с якобы украинским нацизмом.
Один из наиболее показательных проектов называется «История Новороссии».
Для израильского читателя здесь требуется пояснение. «Новороссия» — историческое название, которое Российская империя использовала для ряда завоёванных в XVIII веке территорий северного Причерноморья. В современной российской политической риторике термин был возвращён уже как инструмент утверждения, будто юг и восток Украины исторически являются российским пространством.
Мультимедийный проект состоит из коротких роликов примерно по 10–15 минут. В одной конструкции там оказываются Екатерина II, Пётр I и уже современные фигуры российской войны против Украины — например, Александр Захарченко и Владимир Жога. Ролики показывают в музеях и домах культуры, а после просмотра детям проводят дополнительные занятия.
История в таком музее перестаёт быть попыткой разобраться с прошлым.
Она должна объяснить настоящее.
Дрон в витрине рядом с Великой Отечественной
Другой инструмент — новые экспозиции о войне.
Пидгорная приводит примеры Токмака, Донецка, Луганска и, по имеющейся у неё информации, Мариуполя. В музейные собрания попадают сбитые беспилотники, боеприпасы, фрагменты оборудования, элементы украинской военной формы.
Особенно важна рамка, в которой всё это показывается.
Российское вторжение помещается в продолжение советского рассказа о борьбе с нацизмом. В таком повествовании между 1945-м и нынешней войной фактически проводится прямая линия: российский солдат снова воюет с «нацистом», только теперь «нацистом» объявляется украинец.
Исследователи выделяют три повторяющихся нарратива.
Первый: «эти земли всегда принадлежали России». Украина в такой версии выглядит исторической случайностью, а захват территории — восстановлением якобы естественного порядка.
Второй: Россия выступает единственным законным наследником победы над нацизмом, а нынешняя война преподносится как продолжение Второй мировой.
Третий связан с «традиционными ценностями»: Россия изображается защитником правильной веры, семьи и морали, а война приобретает уже почти духовное измерение.
В музеях появляются и мемориальные пространства, посвящённые погибшим российским военным. Их биографии становятся частью воспитательной работы, а сами военнослужащие — образцами для детей.
Таким образом музей уже не просто хранит предметы войны.
Он объясняет, кого посетитель должен считать героем.
Когда в музей приходит ФСБ
К концу 2025 — началу 2026 года Пидгорная зафиксировала ещё одну тенденцию: более тесное сотрудничество культурных учреждений с силовыми структурами.
Речь идёт о военных комендатурах, полиции, ФСБ. В Донецкой, Луганской и Херсонской областях появляются идеи музеев при военных структурах и совместные мероприятия.
Особенно показателен Старобельск в Луганской области.
Местный краеведческий музей использовал переданные ФСБ архивные материалы о немецких шпионах времён Второй мировой войны в контексте современного рассказа о якобы исторической связи украинцев с нацизмом. Работники музея также приезжали в учреждения для несовершеннолетних с мероприятиями об «экстремизме» и «терроризме», демонстрируя фотографии украинских военных, Романа Шухевича, Степана Бандеры.
То есть музей начинает работать уже не только с прошлым.
Он становится одним из элементов системы политической социализации на оккупированной территории.
НеМо и Общество Лемкина смотрят на один процесс с разных сторон
Здесь важно не смешивать две организации из исходного сообщения.
НеМо: Ukrainian Heritage Monitoring Lab занимается документированием украинского культурного наследия: состоянием объектов, повреждениями, потерями коллекций, изменениями в работе учреждений. Такая работа создаёт массив данных о том, что физически происходило и происходит с культурной инфраструктурой.
Общество Рафаэля Лемкина смотрит на подобные материалы прежде всего через исследовательскую и правовую оптику.
Дарина Пидгорная рассказывает, что начинала с анализа российского законодательства и нормативной базы. Затем изучала реестры, административные документы и процессы юридического включения захваченных учреждений в российскую систему.
Другой массив доказательств Россия создаёт сама.
Оккупационные «министерства культуры», музеи и администрации ведут Telegram-каналы, публикуют фотографии выставок и мероприятий, называют приглашённых военных и силовиков, показывают детей в залах, описывают новые экспозиции. Для исследователя это превращается в хронику изменения музея изнутри.
Именно поэтому фиксируются не только пропавшие картины.
Фиксируется новая табличка.
Новая экскурсия.
Новая формулировка.
Новый герой на стенде.
Можно ли назвать это «культурным геноцидом»
Здесь требуется юридическая осторожность.
Термин «культурный геноцид» употребляется исследователями и существует большая научная дискуссия вокруг него, однако в современном международном уголовном праве он не оформлен как самостоятельный отдельный состав преступления аналогично геноциду в смысле Конвенции 1948 года.
Общество Рафаэля Лемкина прямо говорит, что работает над кейсами, конечной целью которых является формирование юридической рамки для оценки культурного геноцида.
Международное право уже позволяет преследовать уничтожение культурных объектов, незаконное перемещение ценностей и разграбление.
Известен, например, процесс Международного уголовного суда по разрушению мавзолеев в Тимбукту. Преступления против культурного наследия рассматривались и в делах, связанных с войнами в бывшей Югославии.
Но здесь возникает другой вопрос.
Что делать, если музей не уничтожен?
Если стены стоят, дверь открывается утром, сотрудники проводят экскурсии, в витринах лежат предметы — но посетителю последовательно объясняют, что его страны исторически не существовало, его земля всегда принадлежала другому государству, его армия является «нацистской», а оккупировавшие его город солдаты являются освободителями?
Именно на этот вопрос существующих простых юридических ответов значительно меньше.
Российских музейщиков просят проверить на международном уровне
В мае 2026 года Общество Рафаэля Лемкина публично обратилось к ICOM — Международному совету музеев, крупнейшей международной профессиональной организации музейного сообщества.
Общество потребовало расследовать роль российского национального комитета ICOM и российских музейных работников в деятельности на оккупированных территориях Украины. Среди перечисленных претензий — незаконное перемещение коллекций, работа российских учреждений на захваченной территории и использование наследия в пропагандистских целях.
Отдельный пример — Херсонес Таврический в оккупированном Крыму, объект Всемирного наследия ЮНЕСКО. Российская музейная политика всё активнее помещает его прежде всего в нарратив о «колыбели русского православия», хотя история античного и средневекового Херсонеса намного старше современной российской государственности.
Это опять возвращает разговор к тому же механизму.
Не обязательно уничтожать древний объект.
Иногда достаточно получить монополию на объяснение того, что он означает.
Между Бабьим Яром и сегодняшним музеем есть неудобная параллель
Она не состоит в том, что исторические события одинаковы. Они не одинаковы, и стирать эту границу было бы неверно.
Связь в другом — в борьбе за право назвать прошлое своими словами.
История Бабьего Яра хорошо показывает израильскому читателю, почему формулировка на музейной табличке иногда имеет значение, которое далеко выходит за пределы музейного дела.
В сентябре 1941 года нацисты за два дня расстреляли в Бабьем Яру 33 771 еврея Киева. После войны советская политика памяти не отрицала само массовое убийство, но десятилетиями предпочитала не говорить прямо о еврейской идентичности основной группы жертв тех двух дней.
В 1966 году первые самостоятельные собрания памяти в Бабьем Яру воспринимались советскими органами настолько подозрительно, что в документах КГБ встречалась формула о «еврейских и украинских националистах». НАновости подробно восстанавливали эту историю. «“Позорное собрание еврейских и украинских националистов”: в 1966 году состоялся первый митинг в Бабьем Яру»
Разумеется, сегодняшний оккупированный украинский музей — не Бабий Яр, а нынешняя российская музейная политика — не Холокост.
Но Лемкин важен именно потому, что заставляет смотреть на уничтожение группы раньше последней стадии.
На язык.
На школу.
На религию.
На архив.
На книгу.
На музей.
На то, что человеку рассказывают о его собственных предках.
Не только украсть прошлое — заставить его говорить по-другому
Сегодня часть работы украинских исследователей выглядит почти буднично.
Сохранить скриншот музейного Telegram-канала. Записать фамилию лектора. Найти российский нормативный акт. Сопоставить фотографию экспоната с довоенной инвентарной карточкой. Зафиксировать, какую лекцию слушали школьники. Восстановить фотографию исчезнувшей картины.
Но постепенно из тысяч таких деталей складывается намного более крупная конструкция.
Сначала территория оказывается под военным контролем. Затем культурные учреждения юридически включаются в российскую систему. Часть коллекций уничтожается или вывозится. Оставшиеся музеи получают новые экспозиции. В них появляются российские военные. Затем туда приводят детей. А исторический рассказ начинает объяснять им, почему их город якобы всегда был российским.
Вот почему история украинских музеев под оккупацией — уже не только история о потерянных произведениях искусства.
Украсть картину можно за несколько минут.
Переписать память общества значительно труднее.
Для этого нужно оставить музей открытым — и годами рассказывать в нём другую историю.
